питерский портал фолк-музыки elf.org.ru

# ДОРОГАМИ ЛЮЗЕЛЯ

бретонская сказка


Перед вами книга, представляющая собой первое русское издание бретонских сказок Фанша Ан Ухеля, или, иначе, Франсуа Люзеля (1824-1895) - но как все же его звали, Фанш или Франсуа, Ан Ухель или Люзелъ ? По правде говоря, на своем родном языке, бретонском, он звался Ан Ухель. что значит "высокий", но Бретань находится во Франции, а все, что находится во Франции, должно считаться французским и называться по-французски. Итак, официально его имя Люзель; оно, конечно, ничего не значит, но не все ли равно; язык. Нижней Бретани никогда ничего не значил для французского уха, главное - выглядеть цивилизованно, так что эта двойственность имени отражает все положение дел в Нижней Бретани,

Но что такое "Нижняя Бретань"? Неужели бретонцам мало того, что они носят по два имени каждый, и очи решили поделиться еще на "верхних" и "нижних", более возвышенных и более низменных? Пожалуй, что так. Бретань, как вам, возможно, известно, находится на западе Франции, Вы наверняка заметили, что Франция напоминает про филь несговорчивой дамы, которая смотрит в сторону Америки, наморщив свой крупный нос. Нос - это и есть Бретань. Кто-нибудь непременно возразит, что на самом деле у дамы два носа... Нет, полуостров Котенен там, наверху, - это не нос, а насупленная бровь над глазом, чтобы больше видеть. А настоящий нос, напротив, вовсю принюхивается к волнам, - и населяют полуостров чистые, неиспорченные люди, только и мечтающие, как бы вырваться на морской простор. Увы Бретань крепко причалена к Франции, тем более крепко, что связывают их земли, некогда бретонские, но издавна ставшие французскими; они-то и называются Верхняя Бретань, и говорят там на диалекте, который называют "галлон Вывод: по-французски ниже то, что дальше от Франции, а выше то, что к ней приближается.

В самом деле, так называемая Нижняя Бретань немыслимо далека от Франции. Некогда ее населяли племена, которые были изгнаны ну другой, великий, Британии англами и саксами; племена эти, родственные другим племенам, которых те же самые англы и саксы оттеснили на запад Англии, а именно валлийцам и корнуольцам, прилагали все силы к тому, чтобы сохранить свою независимость, а это было нелегко. Зажатая между Англией и Францией, Бретань в конце концов примкнула к Франции: брак дочери герцогини Анны Бретонской с королем Франциском I повлек за собой Договор о присоединении, который в 1532 году превратил Бретань во французскую провинцию, сохранявшую, правда, привилегии прежнего герцогства. Хоть и провинция, Бретань все же имела свой парламент - штаты, решавшие, платить ли налоги, которых требовал король. В1789 году, после ночи 4 августа, когда якобинцы проголосовали за "отмену прав, привилегий и льгот провинций", Бретань превратилась в часть Франции, такую же, как и другие: теперь для нее были обязательны те же налоги, те же законы и тот же язык, что и для остальной Франции, независимо от того, говорили там по-баскски, по-эльзасски, по-провансальски или по-корсикански. Закрепляя захват, ее разделили на четыре департамента, границы которых были установлены произвольно, с целью заменить ими прежние "земли", совпадавшие с епископствами, - Трегор, Леон, Корнуайль и Ваннетэ. Каждая из этих "земель" обладала своим диалектом и своими обычаями. Все это было обречено на постепенное исчезновение.

В России после стольких лет жестокой диктатуры едва ли кто-нибудь представляет себе, что в демократической стране, и не просто демократической, а считающей себя образцом демократии, оказалось возможно столь полное уничтожение всего, что на ее территории не вписывалось в установленные рамки. Не так уж много лет тому назад бретонские дети, которые открывали для себя французский язык только в школе, подвергались такому наказанию: их заставляли носить "знак". Если кто-нибудь из детей заговорил по-бретонски, товарищи должны были на него донести, и на шею ему вешали "знак" - например, башмак или камень с отверстием, чтобы можно было продеть веревочку, и с этим "знаком" он обязан был разгуливать, пока сам не донесет на другого ребенка, тоже заговорившего по-бретонски; последний обладатель "знака" оставался подметать класс и в наказание получал лишнюю работу на дом. Затем следовало наказание от родителей: безобразнику влетало от них зато, что он не способен забыть родное наречие. Вот какой ценой искореняли бретонский язык. Сегодня, хотя на нем говорят еще 250 000 человек, главным образом крестьяне, рыбаки и ремесленники, язык этот относится к вымирающим, несмотря на сопротивление, которое оказывают этому процессу школы "Диуон" (diwan по-бретонски означает "росток") - они создаются силами и средствами родителей, желающих, чтобы их дети получили возможность говорить и писать на своем языке. Этим школам грозит закрытие; французское правительство предупреждает, что двум третям бретонских крестьян предстоит исчезнуть, и скоро Бретань превратится в отдаленный пригород Парижа. Сейчас, когда я пишу эти строки, только что сгорел бретонский парламент, подожженный, вероятно, случайной гранатой или ракетой, пущенной с отчаяния во время самой неистовой демонстрации за всю историю Ренна: сюда съехались рыбаки со всей Бретани, чтобы прокричать о своем негодовании. Они, так же как крестьяне, обречены на исчезновение, и это после того, как их годами поощряли к свободному "соревнованию". И впрямь, учитывая политику инвестиций, соревнование получилось нешуточное и теперь оно оборачивается борьбой не на жизнь, а на смерть: побеждает промышленный лов рыбы. Деревни в центре Бретани уже по большей части продаются; маленькие рыболовецкие гавани, так часто вдохновлявшие художников, скоро останутся только прибежищем для туристов, которые полчищами прибывают из Англии, привлеченные менее дождливым климатом, чем их собственный. Но премьер-министр, побывавший в Ренне во время грандиозной демонстрации, посулил рыбакам прекрасную автостраду, которая пройдет через всю Бретань, Верхнюю и Нижнюю, с востока на запад, так что последние рыбаки и крестьяне смогут приходить к ней и смотреть, как мимо проносятся машины.

Но довольно о невеселой судьбе Бретани. Жизнь в ней всегда поддерживало то, что ускользало от официальной культуры, - ее напевы, сказки, пословицы, печальные народные песни, в которых говорилось о давно минувших событиях, и фантастические истории, которые звучали на посиделках. Каким-то чудом эта народная культура уцелела и, отовсюду изгнанная, до сих пор бытует среди школьников, точно так же, как среди рыбаков, крестьян, ремесленников, передававших ее от поколения к поколению с самого средневековья. Пожалуй, в последние годы эта культура переживает свой звездный час благодаря нескольким замечательным певцам. Чуть не каждую неделю в какой-нибудь деревне собираются на fest noz (ночной праздник) танцоры и певцы, исполнители kan ha diskan - песен на два голоса, сменяющие друг друга; эти песни буквально срывают танцоров с места (kan ha diskan можно условно перевести как перекличку певцов). Народные исполнители, чье искусство благодаря участию в fest noz достигает немыслимой виртуозности, вне всякого сомнения способны покорить самые широкие круги слушателей в разных странах - а вместе с тем они никогда не изменяют своей манере пения, манере почти безыскусной, почти анонимной, объединяющей не только любителей пения и танца, но и просто жителей окрестных деревень, которые видят в ней возможность прикоснуться к традиции - пускай отвергаемой и почти безвестной, но и безмерно глубокой и универсальной. Вот тут мы и возвращаемся к Фаншу Ан Ухелю.

Что же он такого сделал и кто он был? Пора, наконец, перейти прямо к делу: он был предшественником тех молодых певцов, которые бродят по Бретани и выискивают крестьян, способных передать им частичку подлинной традиции kan ha diskan или манеру рассказывать старинные сказки. Сам он не пел, не рассказывал -или, вернее, и пел, и рассказывал, как все в Бретани, как те нищие, которых он расспрашивал, как батраки, служанки, пастухи, чьи имена указаны в конце каждой собранной им песни и сказки, - но главное его дело было записывать; он ставил перед собой цель не дарить песням минутное воплощение, а фиксировать их, чтобы уберечь от исчезновения. Оставаясь невидимым, считая, что ему надлежит прятаться за спинами тех, кто передавал ему свое знание, он после полувековых исследований оставил нам наследие, не имевшее автора: это было творчество народа. Без него пропали бы сотни сказок и песен, десятки записей народных пьес. Пускай Люзель не интересует нас как оригинальный автор - он интересен нам именно тем, что взгляд его постоянно обращен на тех, кого он встречает на своем пути и кому предоставляет слово; ни стилистических изысков, ни возвышенных мыслей, ни священного трепета, ни преклонения перед великими писателями - при передаче на письме он, конечно, что-то менял, но стремился прежде всего к точности. И, если собрать воедино "Дорожный дневник", который он вел, когда начинал свои пешие странствия по Бретани, его воспоминания о детстве, стихи, в которых упоминаются эпизоды и герои его путешествий, и невероятное множество записанных текстов, перед нами окажется - нисколько не преувеличивая - один из самых выдающихся примеров работы "в народе" и "в поэзии". Обозначим в общих чертах маршрут Фанша Ан Ухеля - это поможет нам лучше понять, откуда взялись сказки, которые мы называем "сказками Люзеля", подобно тому, как говорим о "сказках братьев Гримм" или "сказках Афанасьева".

У истоков всего его труда - ферма Керанборн, усадьба неподалеку от городка Плуарет в Трегоре, на севере Нижней Бретани: там он родился июньским днем 1824 года. Сохранилась фотография этой фермы, сделанная им самим, и можно сказать, что отныне всю жизнь он будет запечатлевать для нас бродячих певцов и сказителей, чьи портреты он набросал в своих стихах и чей репертуар уцелел благодаря ему.

Самым ярким эпизодом его детства, которое, по словам самого Люзеля, было беззаботным - между прочим, у него было одиннадцать братьев и сестер! - осталось, судя по всему, представление пьесы, так называемой мистерии, в его деревне. Трудно себе вообразить, что такое был театр для крестьян северной Бретани: осуждавшийся церковью, часто подвергавшийся запретам, он пережил столетия благодаря переписчикам, крестьянам или бедным ремесленникам, которые, окончив дневные труды, переписывали, словно для самиздата, пьесы, составлявшие репертуар народного театра - тайный и в то же время всем известный. Наиболее знаменитая пьеса этого репертуара - "Santez Trifina hag ar roue Arzhur" ("Святая Трифина и король Артур"); ее герои - Трифина, одна из самых старинных святых, фигурирующих в бретонских легендах, и король Артур, центральный персонаж цикла романов "круглого стола". Вот эту пьесу и должны были играть в Плуарете, и Франсуа Люзель, которому было тогда двенадцать лет, нетерпеливо ждал представления, над которым нависла угроза запрета со стороны местного кюре. И пьесу запретили; родители Франсуа, примерные прихожане, с этим смирились. Представление все же состоялось, но мальчика на него не пустили, и он, должно быть, крепко запомнил это разочарование: первой его книгой, изданной в 1863 году, была "Святая Трифина и король Артур" с параллельным переводом на французский.

А годы спустя, в первом рабочем докладе-отчете, посвященном театру, он предоставит слово бывшим актерам, которых ему удастся разыскать.

У Люзеля есть молодой дядя, который поддерживает в нем любовь к народному театру и народной песне - в сущности, это не столько дядя, сколько старший брат, потому что его воспитывала старшая сестра, мать его племянника, Франсуа Люзеля.

Равно одаренный историк и литератор, Жюльен-Мари Ле Юэру сперва был одним из самых блестящих учеников Мишле в Эколь Нормаль, а затем занялся исследованиями, в результате которых в сферу его интересов вошли на равных, правах бретонский язык, народная бретонская литература, а также великая литература средневековья, романы "круглого стола", артуровский цикл. На каникулах он с племянником собирает печальные народные песни, и когда по его просьбе ему предоставляют место учителя в Ренне (главном городе Бретани), он приглашает племянника в тот же лицей, где сам преподает. И вот Люзель, привыкший к деревенскому приволью к неважно понимавший французский язык, который он, по его собственным словам, с большим трудом выучил в школе, оказался пленником. "Я чувствовал огромные перемены и был в великом трауре, когда меня заперли в реннском коллеже, где на меня градом сыпались наказания за любой независимый поступок; и на каждой перемене я испытывал искушение перемахнуть через стену, которой был огорожен двор", * Спустя несколько лет он возвращается в Керанборн, чтобы самостоятельно готовиться к экзамену на звание бакалавра, что в дальнейшем давало право на место учителя, хотя преподавание не слишком-то его привлекало. Его дядя покончил с собой в 1843 году, потерпев крах в своих надеждах основать кафедру бретонской литературы на литературном факультете, созданном незадолго до того в реннском университете. Он оставил племяннику весь свой архив, в частности, записки о народной бретонской литературе. Отныне пришел черед Люзеля пытаться совместить преподавание с верностью народной традиции. Ему это будет удаваться не лучше, чем его дяде, и всю жизнь ой будет то поступать на службу, то отказываться от места и от жалованья вплоть до того дня, когда благодаря Эрнесту Ренану, который тоже был бретонцем, родом из Трегора, и с которым Люзель познакомился в Национальной библиотеке, для него будет создана при министерстве народного образования особая должность "для разыскания и приобретения старинных рукописей бретонских театральных пьес". Тогда-то, в 1864 году, Люзель и начинает странствовать, тогда и начинается настоящая работа.


*Неопубликованный текст, архив "Бретонские посвделки", Муниципальная библиотека города Ренна.


Работа приводит его сперва в деревни Трегора, где он охотится за мистериями. Путешествуя по Бретани пешком, он встречает удивительных людей - вроде протестанта Рыку, автора и переводчика басен, или ткача Конана, который ночами сочиняет и переписывает со старинных манускриптов пьесы. "Конану было за шестьдесят, когда он сложил пьесу в стихах "Жизнь святой Женевьевы", Весь день он занимался ткацким ремеслом, вынашивая в мечтал истории и прекрасные сцены, которые затем записывал по вечерам, при тусклом свете сальной свечи, рядом со спящими женой и детьми. "Мой отец не спал, - говорил мне его сын, - он писал все ночи напролет!" Когда он умер, четверо детей поделили поровну все его рукописи и книги. Он наказал им не расставаться с этим наследством без самой крайней нужды - и наказал не только на словах, но и записал свою волю в завещание. Увы, семье недолго удалось хранить литературные сокровища, накопленные стариком! Славный Конан, умирая, оставил детям в наследство лишь ремесло ткача, да кучу рукописей: они бы наверняка предпочли кошелек, туго набитый экю. Наступили трудные времена, и рукописи пришлось распродать, сперва по одной, а там и все скопом - ради куска хлеба. "Спустя год нужды, - рассказывала мне одна из дочерей старого Конана, - не зная, где бы взять денег, мы сложили в мешок отцовские тетради и книги и снесли их к торговке табаком в селении Плюфюр. Нам дали за них три франка."

Разыскал Люзель и артистов, участвовавших в достопамятном представлении "Святой Трифины и короля Артура" - история этих поисков довольно-таки долгая, но стоит того, чтобы ее рассказать, потому что из нее становится понятнее, что такое был этот народный театр, которым Люзель занимался так страстно и так долго {предпоследней его книгой, которую он опубликовал в 1889 году, стало новое издание мистерии "Жизнь святого Гвеноле"). "Я знал, что в 1832 году "Святую Трифину" играли в Вье-Марше, ныне это пригород Плуарета. О предстоящем спектакле было много толков по всей округе, и хоть я был ребенком, до сих пор помню это событие, несмотря на то, что не видел самого представления. Я знал одного ткача по имени Курьо, исполнявшего в пьесе роль Кервура, Он изумительно подходил для роли мелодраматического злодея. Это был человек великанского роста, костлявый, нескладный, с грубыми и резкими чертами лица, с черными курчавыми волосами, с глубоко посаженными глазами, мутными и невыразительными, - словом, вылитый Калибан. Я обратился к нему с некоторыми вопросами относительно представления" Едва я заговорил с ним о Трифине и показал ему напечатанную книгу, он встрепенулся и слегка вышел из обычного старческого оцепенения. Он взял книгу, перелистал, нашел свой "урок" - так он называл свою роль - и, казалось, был счастлив, что она напечатана в книге точь-в-точь в том виде, как он заучивал ее когда-то по засаленной тетрадке, исписанной неразборчивым почерком. Несмотря на болезнь, он встал с кресла и с воодушевлением продекламировал мне оттуда несколько строк. Как всегда, ректор Плуарета едва прослышал об их намерении, произнес проповедь против комедий и трагедий. Он запретил своим прихожанам смотреть спектакль и объявил, что откажет в пасхальном причастии всем, кто будет играть в нем; так он и сделал. Более того, когда спустя некоторое время один из актеров пришел в церковь на крестины, куда его пригласили воспреемником, священник запретил ему быть крестным. Другой актер погиб на ярмарке в Бре, его насмерть стукнул копытом конь, и поскольку священник еще раньше предсказывал, что актеры добром не кончат, все стали говорить, что это начинает сбываться его предсказание. Пьесу играли два дня на карнавале 1832 года. Сцену построили на деревенском ярмарочном поле, и зрители, толпами сходившиеся со всей округи, заполнили эту огромную площадь целиком. Все стояли, ни скамей, ни стульев не было, и только для мирового судьи, мэра и муниципального совета оставили места в первых рядах. Роль старого короля Абакарюса, слепого и чахнущего от неведомой хвори, исполнял настоящий слепец, нищий бродячий певец, хорошо известный всем зрителям под именем Далл Компаньон. Безбородые молодые люди исполняли женские роли; одного из чертей играл хромой по имени Комм ар Роик, знакомый всем зрителям. С тех пор его прозвали "хромой черт". Когда весь легион чертей в козлиных шкурах и с рогами на головах закружился по сцене в адском хороводе, одна из досок подломилась и бедный Комм ар Роик провалился, словно в преисподнюю. Большинство зрителей смеялись над этим несчастным случаем и говорили: "Ну вот, хромой черт вернулся в ад!" Другие видели в этом недоброе предзнаменование и вспоминали слова кюре. Одеяния были самые что ни на есть диковинные. Король Артур, увенчанный жандармской шапкой, щеголял в расшитом галунами наряде торговца орвьетаном и в белых штанах солдата национальной гвардии; на боку у него болталась старая заржавленная шпага, а талию стягивал пояс господина мэра. На Кервура были армейские штаны, принадлежавшие солдату, недавно вернувшемуся со службы, и огромный меховой колпак одного старого брюзги, служившего в императорской гвардии, бомбардирская куртка и кавалерийская сабля. И так далее. Временами всех присутствующих охватывал гомерический хохот; но в восьмом действии, когда грубые и бессердечные солдаты ведут Трифину на эшафот, осыпая ее насмешками, когда с нее срывают одно за другим все королевские украшения и, наконец, когда она прощается с землей и с жизнью, с которыми ей так жаль расставаться, с Артуром, которого до сих пор любит и которому прощает все... О, тут со всех сторон послышались плач и рыдания, и проклятия злодею Кервура.

За представлением, как всегда, последовал обильный ужин, и за стол вместе с артистами усадили всех, кто пожелал оплатить

свою долю.

Помню, долго еще после этого представления на всех дорогах и тропинках, бороздивших поля, без конца слышалось, как кто-нибудь во весь голос декламирует тирады из "Святой Трифины" поденщикам и ремесленникам, которые возвращаются к себе домой после трудового дня. Люди останавливались, восхищенные, чтобы послушать двух незнакомцев, которые подчас подавали друг другу реплики, оставаясь на огромном расстоянии друг от друга". *

За 1864 • 1865 годы, которые Люзелъ считал самыми счастливыми в своей жизни, он собрал шесть десятков рукописей и передал их в Национальную Библиотеку - где они находятся и поныне в том самом виде, как он их оставил, неопубликованные и непереведенные, за исключением тех, которые он сам подготовил к публикации. Но главное, он выслушивал и предоставлял слово тем, кого встречал в своих странствиях: его отчеты, которые мыслились как научные труды, оказались такой же увлекательной хроникой как "Путевой дневник", который он вел тогда же. Министерство не опубликовало их, посчитав чересчур фантастическими, - с нашей точки зрения, в этом и состоит их достоинство. Но мало-помалу количество собранного материала начинает говорить само за себя, и в первую очередь, это касается длинных повествовательных песен, так называемых gwerz (во множественном числе gwerziou) - обычно их переводят как "жалобные песни", хотя gwerz может быть и исторической песней, и пересказом легенды.

В 1868 году Люзель создает свой первый сборник "Gwerziou". Этот огромный сборник, за которым в 1874 году последовая второй, вызвал скандал, а все потому, что Люзель без колебаний приводит в нем тексты, повествующие о злодеяниях дворян и жестокости священников. А прежде публиковались только те песни, которые можно было приспособить ко вкусу времени в духе романтизма. И вот Люзель своей публикацией бросает вызов главной книге в этой области, книге фундаментальной и во многом способствовавшей формированию самого Люзеля, - речь идет о "Barzaz-Breiz", или "Bardit de Bretagne" ("Напевы Бретани"), как назвал ее автор, виконт Теодор Эрсарт де ла Вильмарке.


*Неопубликованный текст. Национальный архив.


Впервые опубликованная в 1839 году, переизданная в 1841 , а затем в 1867 году, то есть незадолго до "Gwerziou" Люзеля, "Barzaz -Breiz" (сейчас этот сборник готовится в переводе на русский язык) представляет собой великолепную литературную мистификацию наподобие "Песен Оссиана", сочиненных Макферсоном на основе народных текстов. Люзель, как все прочие, долго верил в аутентичность этих песен и полагал, что сам он собирает лишь упрощенные обработки великолепных древних напевов, изданных ла Вильмарке, но в конце концов пришел к выводу, что песни, приписываемые Мерлину, и обрядовые напевы друидов - это те самые песни, которые он слышал с детства, С появлением "Gwerziou" начинается полемика, которая не исчерпана и поныне. Свои аргументы выдвигают то защитники, то ниспровергатели "Ваг-zaz-Breiz". Для Люзеля это еще и противостояние Бретани, хранящей республиканский дух, и другой Бретани, легитимистской или бонапартистской, опирающейся прежде всего на церковь. В итоге ему довелось видеть, как огромные тома "Gwerziou", бойкотируемые благонамеренной публикой, остаются нераспроданными. Ему пришлось ждать аж до 1890 года, чтобы опубликовать два дополнительных тома "Soniou" (песен), И даже сто девяносто gwerziou и двести пятьдесят две soniou представляют от силы половину собранных Люзелем произведений: мы были немало удивлены, когда в нынешнем году, работая в архивах, обнаружили десятки песен, благодаря которым Люзель спустя столетие вновь пополняет репертуар молодых певцов. То же самое происходит и со сказкой, которая стала главным предметом его розысков.

В 1868 году, после нескольких лет перерыва, Люзель получает новое назначение: теперь он сосредотачивается главным образом на собирании сказок. К тому времени существовало издание мистерий на бретонском языке, собранных в нескольких городах Нижней Бретани; благодаря ла Вильмарке народная песня также довольно рано стала объектом исследований, но для сказки не было сделано ничего, кроме нескольких переводов, а вернее, переделок в романтическом вкусе. Сам Люзель, несомненно, тоже не придавал сказке первостепенной важности, И даже его дядя не упоминает ни о каких исследованиях в этой области. Судя по всему, именно встречая разных людей, навещая деревенские постоялые дворы и фермы, Люзель пристрастился к историям о привидениях и волшебным сказкам, какие рассказывали на посиделках, и начал их записывать. Первое преимущество сказок, собранных Люзелем, состоит в том, что его отбор лишен предвзятости: читая эти сказки, испытываешь такое ощущение (и оно подтверждается фактами), что он открывает их для себя вместе с нами, его читателями, что его восхищает и даже подавляет богатство собранного им урожая, и что он пребывает в нерешительности, не зная, как все это классифицировать, перевести, издать: первая его книга, озаглавленная "Бретонские сказки" и опубликованная в 1870 году тиражом триста экземпляров, представляет собой в самом деле не более, чем опыт; Люзель даже просит у читателей совета и критики, предлагая им сказки, переведенные разными методами. Есть во всем этом нечто бесконечно свежее и трогательное, вплоть до его промолов и импровизаций. В итоге он явно делает выбор в пользу научного собирательства - подхода, которого от него ждали и которому его труд обязан своим очарованием.

Чтобы собирать сказки, Люзелю даже не надо бродить по дорогам, как во времена розысков театральных рукописей: за несколько декабрьских дней 1868 года он пожинает урожай в три десятка волшебных сказок; за осень 1869 года к ним прибавится еще сотня записанных начерно и переведенных с бретонского на французский. Отныне с помощью своих сестер, особенно сестры Перрины, он довольствуется тем, что время от времени призывает своих информантов, главным образом женщин-сказительниц, которых тогда в Бретани было видимо-невидимо, и таких, что цены им не было. В первую очередь назовем Мархаид Фюлюп (она же Маргерит Филипп), увечную нищенку из имения Плюзюнет, которая промышляла тем, что ходила пешком по всей Бретани и молилась всем святым целителям, * причем всегда приговаривала одно и то же: она, дескать, подарит этому святому восемьдесят девять сказок, а песен столько, что и не перечесть. В начале нашего века один из профессоров Реннского университета обратился к Мархаид Фюлюп и записал, ее на восковой валик. Таким образом до нас дошел ее голос - то, что остается от голоса на валиках фонографа, которые полвека хранились без всяких предосторожностей и несколько попортились. А тетрадку, в которой под ее диктовку соседский мальчик-грамотей записал двести пятьдесят новых песен, составлявших ее репертуар, никто не сохранил и не скопировал. Она одна воплощала в себе память целой страны и в высшей степени обладала врожденным свойством безоговорочно верить в то, что рассказывала. До Мархаид Фюлюп далеко другой нищенке, Барбе Тассель - та никогда не покидала селения Плуарет и от нее была записана "только" пятьдесят одна сказка.


*Одна из главных чарующих черт Бретани состоит в том, что почти в каждом местечке и деревушке были свои собственные "святые", которых католическая церковь никогда не признавала (имеются в виду главным образом святые проповедники, прибывшие из Великобритании в VI веке или около того), и каждому из них была посвящена своя статуя, своя легенда, которую пели и рассказывали, и каждый был наделен свойством исцелять какую-нибудь хворь, разрешать какие-нибудь житейские трудности. К сожалению, эти статуи из раскрашенного дерева и камня в наше время по большей части оказались расхищены и проданы антикварам, а легенды забываются. Никто, даже Франсуа Люзель, не собирал таких легенд и преданий, какие знала Мархаид Фюлюп.


Далее идут батраки, служанки, секретарь мэрии, мельник, сапожник, оружейник, пильщик дров, каменщик из Плуарета, а также нищие, бродячий люд вроде подмастерья пекаря, которого Перрина Люзель выспрашивала в течение нескольких недель зимой 1892 года и который располагал самым роскошным запасом сказок, какой только может быть у сказителя. Люзель утверждает, что всегда находил либо в своей деревне, либо там же, в Трегоре, в окрестных деревнях, изобилие сказок, причем отменного качества - и само собой, в любой деревушке Кор-нуайля и Трегора можно было бы найти не меньше материала (и Люзель сам признавал, что в лесных регионах, где живут башмачники, вернее мастера, изготовляющие сабо, встречается больше всего сказителей). Но Люзелю удалось обнаружить столько материала благодаря связям с местными жителями, благодаря доверию, которым они к нему прониклись, во многом благодаря посредничеству его сестер. К концу 1870 года он собрал примерно 150 сказок, под конец его жизни их было уже больше 400, и сказки эти были не что иное как плод воображения одной из многих коммун в Бретани, просто в других местах никто не дал себе труда записать, скопировать, перевести и предпринять попытку опубликовать то, что, казалось, не имело никакой цены и давалось бесплатно, как воздух.

Люзель слушал самых разных людей, священников, эрудитов, рыбаков и мастеровых. Когда он задерживался в каком-нибудь селении, на островке, или, как то было в конце века, в Розмапамоне, недалеко от летнего дома Эрнеста Ренана, он никогда не забывал достать свой блокнот и записать все, что ему соглашались рассказать, - поэтому мы благодаря ему располагаем несколькими изумительными бретонскими легендами - но записанные им сказки происходят из одного и того же кантона и чуть не из одной и той же деревни. Это были сказки бедняков (три четверти рассказчиков - нищие, батраки, сельские ремесленники), сказки самых глубинных земель, неотделимые от ручьев, деревьев, скал. Они увлекают нас в гущу фантазии народа, который, несомненно, обречен на безжалостную нивелировку, но здесь он предстает перед нами в своем глубоком своеобразии, и сказки эти, несомненно, ближе к Афанасьеву, чем к Перро, Удивительное дело, вопреки расстоянию, пробиваясь сквозь толщу слов, нам предстают образы, роднящие сказку со сновидением: услужливые руки, прямо по воздуху приносящие серебряные блюда и тонкие вина; золотой шарик, перед которым расступаются кусты терновника, ведущий вас все вперед и вперед, солнечный источник, воды которого возвращают к жизни; Тело-без-души, чей замок обрушивается в море в тот самый миг, как оно умирает; женщина-птица, сбрасывающая оперение, чтобы искупаться, и герой, похищающий это оперение, чтобы получить над нею власть; дерущиеся деревья, волынка, от которой ноги сами собой идут в пляс; душа покойника, которая бродит по лесу в обличьи белой лисы и заговаривает с вами сладким голосом, - все эти подробности, благодаря которым сказки Люзеля становятся средоточием наивной и изысканной поэзии.

Но на самом деле время говорить о сказках Люзеля в их совокупности еще не пришло: каких-нибудь несколько месяцев тому назад "сказками Люзеля" считались те, которые он успел издать при жизни; книга "Бретонские сказки", о которой уже говорилось, да "Бретонские посиделки", опубликованные в 1879 году, затем вышедшие в парижском издательстве Мезонев пять томов "Христианских легенд" и "Народных сказок Нижней Бретани" (1881 и 1887 годы); эти публикации принесли Люзелю признание и даже славу, а также позволили в 1880 г. занять должность хранителя архивов в департаменте Финистер, на которой он пребывал до самой своей смерти в 1895 г., -однако ему так и не удалось издать ни одного сборника сказок на бретонском языке. Две замечательные рукописи, которые он подготовил к публикации, вышли в свет только в 1989 году - и лишь минувшим летом, готовя издание сказок Люзеля на русском языке, входе архивных розысков мне удалось обнаружить настоящее сокровище: оказывается, более трети собранных Люзелем сказок осталось неизданными, незарегистрированными, забытыми точно так же как песни и рукописи театральных пьес. Там нашлась даже рукопись сказок, переведенных на французский язык и переписанных каллиграфическим почерком, совершенно готовых к публикации, - Люзель работал над ними незадолго до смерти.

Таким образом, первое издание бретонских сказок Фанша Ан Ухеля, или Франсуа Люзеля, на русском языке включает в себя и такие тексты, как "Жан Бесстрашный", которые никогда еще не публиковались ни на бретонском, ни на французском языке, и нам радостно видеть, как эти забытые тексты, обреченные на безвестность и презрение, входят в литературный обиход благодаря взгляду извне, который, подобно взгляду принца на спящую красавицу, разбудил их и вернул к жизни.


Франсуаза Морван

Ренн, апрель 1994

все сказки :: версия для печати

© elf.org.ru, Andrey G. Zlobin, Saint-Petersburg, Russia, 2001-2011